Конный спорт и туризм: Библиотека

Ахалтекинец - великий скакун истории

Читать книгу в PDF

Ахалтекинец - великий скакун истории. под ред. В.М. Храмова, автор текста Л.К. Глазовская. - Ашхабад, 2003


Предисловие

Немного найдется на Земле народов, чья древнейшая история материализована в памятниках культуры, дошедших до наших дней в своей первозданной красоте и нетленном значении. Все, к чему прикасались руки этого народа-мастера, получило постоянную "прописку" во всеобщей цивилизации мира за гениальность замысла, совершенство исполнения и практическую воспроизводимость в веках. Ведь и поныне лучший под небесами конь — ахалтекинец, лучший на земле ковер — туркменский, сараджинская овца и овчарка "алабай" — непревзойденные в своем роде, как и дыня-вахарман, и национальная одежда туркменок, и ювелирные украшения из серебра, ставшие воплощением музыкальной и поэтической души этого фантастически талантливого и фантастически скромного народа.

Ведь немного на земле и народов, чей национальный гений, воплотившийся в непомеркших образцах человеческих деяний, был бы столь незаслуженно обойден историей. И уже совсем немного народов, кто подобное забвение пережил бы так терпеливо и хладнокровно, как пережил его туркменский народ. Так что главный памятник этого народа — он сам, сохранивший за пять тысяч лет своей истории изначальную суть народа-творца, несмотря на невероятные скачки и зигзаги этой самой истории. Не будь у туркмен коня, навряд ли осилили бы они эту тяжелейшую дистанцию, протянутую во времени, приближенном к вечности.

Понять феномен этого народа в отрыве от созданных им шедевров столь же трудно, как сами эти шедевры представить вне духовного склада нации, таинственным образом отстоявшей схватку со временем.

Познать эту тайну — заманчивая и сложная задача, но сегодня она облегчена тем, что появилась у туркмен книга, пролившая, наконец, свет на все перипетии их сложной и звездной судьбы, на их происхождение и долголетие, на истоки их духа и неувядаемого жизненного вдохновения. С помощью Рухнама и пронзительного, всепроникающего взгляда Сапар-мурата Туркменбаши на природу вещей и сущность мира мы и отправляемся в путь по безбрежным просторам туркменской истории, путь, проложенный конем и человеком...

Если можно было бы собрать воедино все сведения, накопленные человеком о лошади, и просеять их сквозь сито истины, правильный ответ на вопрос, когда была приручена лошадь, все равно не был бы найден. Спор на эту тему ведется давно и конца ему не предвидится: за пятью миллионами лет эволюции лошади и в самом деле трудно разглядеть «момент истины», а именно: время превращения дикого тарпана в доброе, резвое, почти разумное существо.

В принципе, это напоминает спор об эволюции самого человека. Не углубляясь, за неимением достаточных доказательств, в этот спор, зададимся одним-единственным вопросом: путем какой эволюции приобрела лошадь интеллект, без которого она никогда бы не стала конем — гонцом и двигателем цивилизации?

А потому оставим в покое дикого прародителя нашего ахалтекинца и обратим свой взор туда, где, как говорится, «и конь не валялся». В самой этимологии этой поговорки — ключ к вопросу о месте и давности происхождения коня. Не лошади, а именно коня. Как говорится в другой поговорке, «кляча воду носит, лошадь пашет, конь под седлом». «Не валялся» этот конь там, где его вовсе не было и быть не могло: вне ареала его природного распространения и человеческой выучки. Туркмены оказались на этой земле в нужный час и в нужном месте. Здесь, по всей вероятности, их уже ждала лошадь, выпестованная особым климатом и природой этого благодатного края. Люди же приложили руки и душу — и из лошади возродился конь.

Вся последующая тысячелетняя селекция ахалтекинца — это обязательное скрещивание выдающихся линий внутри одной породы — и никаких отступлений. Год за годом, век за веком, тысячелетие за тысячелетием! Невероятно, но факт! Не случайно, что именно туркмены сумели выпестовать породу, не поддавшуюся искушениям времени. Ведь и они сами на протяжении всей своей истории сохраняли родо-племенную организацию, удивительным образом удерживая в коллективной памяти свою родословную, завещанную Великим Огуз ханом туркменом — прародителем нации. А устное народное творчество, ставшее «живой» книгой тысячелетних легенд, сказаний, песен бахши? Не здесь ли сплелись воедино уникальные свойства этого народа трудом, умом и памятью закреплять Богом данный талант, интуицию и способность к продолжению рода? Конь же оказался в этой трудной жизненной борьбе самым незаменимым, самым верным другом.

«Иногда я очень устаю, — пишет в Рухнама Са-пармурат Туркменбаши. — И тогда иду в конюшню. Заслышав мои шаги, мой серый аргамак начинает всхрапывать, издавать радостное ржание. Он носится по конюшне, кружится, приветствуя меня. Потом, слегка успокоившись, подбегает ко мне. Я глажу его по голове, расчесываю гриву, заглядываю в его большие, умные глаза. И вспоминаю Гёроглы: «Если есть у тебя язык, заговори, Гы-рат!» И мой конь говорит — глазами! В них и радость, и восторг, и улыбка. Мне хочется обнять коня, прижаться к нему. В эту минуту я понимаю, почему Гёроглы больше всего на свете любил своего Гырата, почему он говорил: «Ребенка не просил, тебя просил я».

Воистину «Господь не обрек человека на одиночество. Творец создал эту землю для человечества, для него он засадил ее цветущим разнотравьем. И птицы созданы для человека, и все остальное на этом свете». Мудрые слова. Не в них ли «момент истины»?


В плену у времени

Тысячи лет гарцевал по просторам Земли конь, за право владения которым схватывались цари, народы и целые государства. Облик этого дивного животного, завораживающего своей небесной красотой, запечатлен на всех эпохальных находках, выстраивающих в единую нить процесс движения человеческой цивилизации. Тысячи легенд и сказаний воскрешают небесное происхождение коня золотистой масти подобного ветру. В необозримой дали веков затерялся след крылатого Пегаса — вдохновителя искусств и крылатого Кентавра, олицетворяющего слияние коня и человека.

Гарцуя на небесах, этот конь неизменно благородной стати то и дело появляется на земле символом каждой новой эпохи цивилизации, но каждый раз под новым именем — хеттского, нисайского, парфянского, персидского, арабского — в зависимости от территорий его обитания и притязаний их обитателей. Позже на Руси появится аргамак, и это звучное название навсегда прикрепится к коню, о котором известно только, что он с Востока...

Сегодня уже нет особой нужды доказывать, что весь этот собирательный образ древнего коня рожден благодаря той единственной в мире породе, которая, придав единство «крылатому» мифу о божественном скакуне, самой себе, уже на земле, обеспечила прочность и необратимость своих породных качеств. Туркменский конь, или ахалтекинец — это название породы основательно войдет в мировой обиход лишь в XIX веке, внеся справедливую поправку в родословную «восточного» аргамака.

Почему же так долог был путь нашего быстроного скакуна к своему подлинному имени, неотделимому от имени народа-создателя?

И здесь гордый профиль ахалтекинца вновь встает символом истории самого народа, изначальное имя которого было сокрыто под наименованиями территорий, эпох, цивилизаций, где оказывались туркмены и где они были и оставались верны своему Богу и самим себе.

Перемещаясь на огромном пространстве мира со дня его сотворения, туркмены не могли быть малочисленным и пассивным народом, иначе не возникало бы на всех перекрестках мировой истории живого свидетельства его уникальной и жизнеспособной культуры, а именно боевого коня, посредством которого одерживались победы в завоевательных походах человечества.

Эта длительная историческая миграция, поглощавшая на каких-то своих этапах внешнюю, именную принадлежность народа, никогда не могла подорвать его основы, проявлявшейся в неизменном воспроизводстве родовых генетических качеств. И каким бы этносом, государством, территорией не поглощался или не порабощался этот народ в различные периоды своей истории, он неизменно сохранял ядро нации, которое рано или поздно заявляло о себе мощным государственным образованием. «Государства туркмен, начиная с эпохи Огуз хана, — говорится в Рухнама, — оставили яркий исторический след в судьбе Азии и Европы. Парфянское государство, Газневидское туркменское государство, империя туркмен-сельджуков и царство ку-няургенчских туркмен оказали заметное влияние на историко-политический климат мира, подняли на небывалую высоту экономику и культур этих эпох цивилизации».

Принеся на алтарь человечества свои неоспоримые заслуги, туркмены уже много позже — скорее под моральным, чем физическим натиском преуспевших народов, натиском, который оказался чужд их энергичной, но по-детски открытой душе, постепенно сходят с исторической арены.

Объясняя этот парадокс многими причинами, в том числе доминированием в восточной историографии арабо-иранской языковой культуры, приписавшей все исторические достижения странам своего происхождения, Сапармурат Туркменбаши, как подобает подлинному лидеру и настоящему туркменскому сердару, кровью сердца напишет эти пламенные строки: «В Рухнама я возвращаю слово «туркмен» на его исконное место. Время забвения прошло, наш священный долг перед памятью предков осознать подлинный смысл и значение Богом данного нам имени».

Вернуть былую славу ахалтекинцу — значит не только осознать его роль в судьбе туркменского народа, но и проследить весь тот путь, которым он прогарцевал по дорогам мировой истории.


Где теряются следы ахалтекинца?

«Ничто в мире не может спорить с ними в быстроте, голуби и журавли едва поспевают за ними».
Древнегреческий историк Ксенофонт

Люди живут настоящим, мечтают о будущем и скорбят о прошлом... Что касается прошлого, то дело, скорее, не в утерянном безвозвратно, а в возможностях самой человеческой памяти.

Как случилось, что история туркмен, чье летоисчисление сегодня зримо представлено древнейшими археологическими памятниками культуры, начиная с 6 тысячелетия до н.э., исчезает из виду на долгие-долгие века, заявив о себе в полной мере лишь в эпоху туркменского реннесанса — к XI — XII векам новой эры? Однозначный ответ на этот вопрос дать так же трудно, как мысленно представить эту невероятную даль времен.

Впрочем, не в ней ли — в этой громадной временной отдаленности причина исторической путаницы, смешавшей и людей, и коней, заставившей нас скорбеть о том, что не восстановимо в памяти?

Рухнама стала первой книгой, что внесла ясность в этот непростой вопрос, она стала тем мерилом истории древнего народа, что позволило эту историю представить в едином, неразрывном целом. Оставляя историкам право и обязанность говорить фактами, Рухнама высветила то, что составило целостность и преемственность туркменской истории — ее внутреннюю духовную сущность. Но Рухнама сделала и другое важное открытие — об историческом возрасте нации, исчисляемом историческим возрастом принадлежащих ей

творений материальной культуры. Таким образом, понятие «огузтуркменский народ», введенное в исторический лексикон Сапармуратом Туркменба-ши, подкрепляется неопровержимым доказательством древности туркменской нации, древности, свидетельства которой так или иначе несет в себе всемирная история. И в первую очередь благодаря коню, оставившему свой след во всех культурах мира.

Безусловно, этот мир знал не одну породу лошадей, тип которых формировался прежде всего природно-климатическими условиями их обитания. Но речь идет о коне, удостоенном чести быть увековеченным в искусстве и мифологии разных народов, населявших громадные территории Ойкумены от Атлантического до Тихого океана. Но поскольку сама история этих народов, во многом спорная, во многом приблизительная, а во многом и взаимоисключающая, представляет сегодня не стройную картину, а мозаичное полотно, то и конь в ней выступает аргументом в пользу тех или иных споров или доказательств. По признанию самих ученых, как за честь оказаться родиной Гомера спорили ма-лоазийские города, так и за то, чтобы оказаться родиной коня, спорили разные страны и исследователи...

Не вдаваясь в подробности этой сугубо научной дискуссии, заметим: все доказательства так или иначе, прямо или косвенно указывали на один и тот же тип лошади, будь это останки боевого коня со всей амуницией, хорошо сохранившиеся в вечной мерзлоте алтайских курганов, либо изображения колесниц египетских фараонов, либо ассирийские или урартские рельефы, запечатлевшие типичный экстерьер ахалтекинца: сухое гармоничное телосложение, высокая холка, тонкие ноги, живой темперамент, аккуратно подстриженные гривы.

Что смущало ученых? По-видимому, тот факт, что этот тип лошади воспроизводили археологические находки, относящиеся как к разным векам и тысячелетиям, так и отстоящим друг от друга на тысячи километров землям и территориям. Допустим, одна из самых ранних находок, датируемая IV тысячелетием до н.э., обнаружена в Туркменистане на городище Кара-депе и воспроизводит типичное изображение ахалтекинца в виде терракотовой статуэтки. Но как эта же лошадь, экстерьер которой невозможно перепутать, спустя четыре тысячи лет оказывается в алтайском кургане? Или как она же в разгар хеттско-египетских войн XIV века до н.э. становится единственно мощным оружием сражений, при этом в таком количестве, что хеттский царь сообщает царю Вавилона: «В стране брата моего лошадей больше, чем соломы».

Те ли это кони или другие? А какие другие, если именно в Хеттском царстве появился знаменитый трактат о тренинге лошадей, расшифрованный только в начале 20-го столетия и который, по признанию самих иппологов, точь-в-точь повторяет приемы тренинга ахалтекинцев, широко применяемые туркменами еще в конце 19 века?..

Ученых можно понять. В самом деле: кто же и где не только взрастил, но и сохранил, пронес породу через тысячелетия? Кто этот народ-невидимка, возникающий со своим конем в истории то тут, то там? Если у него скупают коней, то в каком же тогда количестве? Если он сам приходит на новые территории, приводя с собой красавца-скакуна, — то сколько же его самого? Но ведь канули в лету и дахи, саки, хетты, массагеты, скифы, киммерийцы, а конь-то остался. К слову сказать, сегодня уже некоторые ученые доказывают, что не было такого народа — киммерийцы, что в правильном переводе это просто «передвижной конский отряд».

Невольно на ум приходит сравнение из Рухнама со слоном из притчи Джелалетдина Руми, в которой слепой, дотрагиваясь то до ноги, то до хобота слона, не может определить, кто перед ним. «Так и с туркменами: некогда большой по численности народ, этническая структура которого исстари подвержена племенному делению (как ни у одного другого народа в мире), представал перед взором любопытствующих с разных точек зрения».

Передвигаясь по безбрежным просторам Евразии на быстроногих скакунах, этот многочислен-

На развалинах Старой Нисы — святилища Аршакидов, первой династии парфянских царей.

Александр Македонский на своем знаменитом ахалтекинце Буцефале. Античная мозаика, IV век до н.э.

ныи, но загадочный народ оставляет потомкам знаки-символы своей жизни, в том числе и связанные со своим конем.

А конь этот то и дело заявляет о себе едва ли не каждым значимым событием, будь то первое зафиксированное в военной истории хеттско-египетское сражение при Кадетах, или поход Александра Македонского, или знаменитая победа парфян над римским императором Крассом.

Когда же за дело возьмутся профессиональные историки древности, этот конь уже навечно оставит свои следы на скрижалях всемирной истории. В V веке до н.э. Геродот напишет: «Есть на востоке обширная территория по имени Нисайя, где водятся величественные лошади». Правда, впоследствии выяснится, что Геродот перепутает две Ни-сайи — парфянскую и иранскую (впоследствии Нишапур), чем обречет иппологов на длительные и безуспешные поиски коня персидской породы. Спустя пять столетий знаменитый географ древности Страбон подтвердит: «Нисейские лошади самые крупные и самые лучшие, ими пользуются персидские цари». А знаменитая, облетевшая весь мир, поистине крылатая фраза «Полцарства — за коня?» Ее увековечил в своих трудах древнегреческий историк и философ Ксенофонт, поведавший притчу о конных состязаниях между представителями разных народов, устроенных персидским царем Киром. Когда начались бега, то вперед вырвался сак-ский воин, оставив далеко позади остальных всадников. Кир предложил ему царство в обмен на коня, но всадник ответил отказом.

А эти вдохновенные строки, написанные во II веке н.э., принадлежат уже древнеримскому историку Аппиану: «Кони Несеи превосходят всех своей красотой, это кони, достойные могущественных царей. Высоко несут они свою гордую горбоносую голову и со славой реют в воздухе золотые их гривы». С приходом парфян величественный конь станет рыцарским символом могущественного государства, подчинившего себе огромное пространство от Месопотамии до Индии.

А легенда о могущественном израильском царе Соломоне, воспылавшем особой любовью к «крылатым» коням? Когда их для него с большим трудом поймали в пустыне, Соломон промолвил: «Красивее этих коней нет ничего в мире, но созерцание их может остановить все благочестивые дела». Поэтому было приказано уничтожить этих благородных животных и оставить в живых одну пару. От нее, по легенде, и повелся род ахалтекинцев.

Так где же теряются следы ахалтекинца, те следы, которые уводят не столько в глубь веков, сколько в глубину человеческого духа? Перемещаясь по земле, отвоевывая по воле человека не только пространства территории, но и времени, этот конь становится героем легенд, мифов, эпосов и сказаний практически всех народов, с которыми он породнится, которым принесет победы в исторических схватках.

«Крылатый конь», «небесный конь», «морской конь», «конь, живущий на вершине горы» — далеко не полный перечень эпитетов, которым награждали чудо-скакуна в древних мифах и легендах Китая и Индии, Египта и Вавилона, Греции и Рима. И так же, как в земных отпечатках коня прослеживается единство экстерьера, так и в его мифологической жизни прочитывается единство небесного, божественного происхождения, неотделимого от его масти. Золотистый, рыжий, буланый, белый, «цвета кашемили», это создание небес кочует из эпоса в эпос, из мифа в миф символом красоты, скорости, отваги и безграничной преданности человеку.

Кентавр на парфянском ритоне из Старой Нисы. II век до н.э.

Ученых давно занимают вопросы о «крылатос-ти» мифического происхождения коня, о значении символа кентавра, укоренившегося и в парфянской культуре, и в греческой мифологии, о культе захоронения коня у древних и о культе коня как таковом, свидетельствующем о высочайшем поклонении ему человека.

Во многом на эти вопросы отвечает не только история туркменского народа, но и сама его жизнь, как прошлая, так и настоящая. Ибо ни одна культура не донесла, не расплескав на историческом пути, столь очевидных свидетельств духовной прародины крылатого скакуна, которого народный дух поселил там, где обитает Всевышний — на небесах, там, — на горах и в море, откуда восходит и заходит Солнце. Конь для туркмен — символ Солнца потому, что, по их представлениям, вынесенным из глубины веков, самому быстрому и надежному светилу на Земле (смена дня и ночи) должно соответствовать самое быстроногое на Земле животное.

Конь для туркмен — все. Он был центральной фигурой на всех народных торжествах: свадьбе, рождении сына, обряде обрезания (суннет). Устраивались скачки (ат чапышыгы), проводились конные игры, такие, к примеру, как «овлан чапды» ( козлодрание). Все крупные праздники и события начинались скачками на дистанции от 250 до 1000 метров. Надо видеть сегодняшние скачки — и несущихся, как ветер, коней со слившимися в единое целое всадниками, и глаза зрителей на трибунах — от мала до велика. В них — все, что могут выразить человеческие глаза в минуты радостного восторга......

Конь для туркмен — все. Всегда, во все времена. О нем сложены тысячи пословиц и поговорок, он — герой всего устного народного творчества. Когда о нем поет бахши, и звуки его голоса на крыльях мелодии дутара пробуждают вечный сон пустыни, то кажется, что нет ничего величественнее и прекраснее этого народного гимна скакуну.

Имя мифического коня Дульдуля, как и Гыра-та — героя эпоса Гёроглы, перелетавших, спасая своих хозяев, через горы и реки, живут в сознании туркмен непреходящим священным символом могущества жизни. «Кормушки», «приколы», «отпечатки копыт» Дульдуля в большом количестве сохранились в самых разных уголках Туркменистана. В Багире (селении под Ашхабадом) жители как зеницу ока берегут камень со следами копыт Гырата. Считается, что обнесение вокруг него семь раз больных жеребят исцеляет их от недугов.

В греческой мифологии Пегас (от греч. «пеге» — «источник», так как родился у источников Великого Океана) ударом копыта выбил на Геликоне источник Гиппокрену (»лошадиный источник», который приносит вдохновение поэтам). Изображение Пегаса часто встречается на керамических сосудах и монетах парфянских правителей. Не отсюда ли, задаются вопросом некоторые ученые, распространилось мнение, что ахалтекинские кони — это потомки «крылатых» коней?

Наверное, и отсюда тоже. Но возникает другой вопрос: а что навеяло этот образ самим парфянам? Ведь не возник же он на пустом месте, если иметь в виду и древнее происхождение самого коня, и всю сопутствующую ему мифологию народа, его создавшего. И если след коня теряется, а точнее сказать, растворяется в этой мифологии, то где берет начало она сама? Заглянем в Рухнама.

«...Огузы верили в небо, которое отождествляли с Богом. Их единобожие — от поклонения небесному Богу, ведь и поныне небеса олицетворяют Всевышнего».

«...Государь большой страны Огуз хан туркмен достает не меч из ножен, он достает из своего сердца вложенные туда Господом слова. Ими, словно вынутыми из тамдыра лепешками, он покорил весь мир, а сородичей своих призвал к вечной вере и душевной чистоте».

«...В эпоху, когда египетские фараоны провозглашали себя сыновьями Бога, ища бессмертия в каменных пирамидах, наш пращур Огуз хан, надев на себя золотую кольчугу и железные доспехи, начинает свою вечную жизнь. Его бессмертие — в легендах и сказаниях, духе и сознании своего народа».

Закроем на минуту глаза и попытаемся мысленно представить себе картину древнего мира. Что нарисует нам наше воображение? Грозную, драматичную картину мятущихся народов, ищущих своего места под солнцем. Картину, сопровождаемую войнами, битвами, сражениями, захватами людей, земель, государств...

Во многом так оно и было, но история древнего мира богаче нашего воображения. Это великая, загадочная история, утаившая от нас многое, и, пожалуй, главное — самого человека. Каким же он был, древний человек — варваром, захватчиком, поработителем, приспособившим к этим целям и коня? «Варварийский конь» — ведь и такое название носил ахалтекинец в истории.

А не приблизительно ли мы судим о прошлом? Ведь, как известно, наш предок мало чем от нас отличался, а, возможно, был разумнее, даровитее нас. Другие были времена, другие нравы, но человек был и оставался человеком с его неистребимой жаждой к познанию нового. Это сегодня можно, не выходя из дому, побывать на всех материках. А древний мир передвигался и общался при помощи единственного средства — коня, да что там древний мир — вся цивилизация, вплоть до конца XIX века.

Но молодые годы человечества, судя по воздвигнутым им культурам, отличались особым настроем ума у людей, особой изобретательностью в способах познания мира и самопознания самих себя. И в этом смысле история туркмен, как одного из древнейших народов, являет ярчайший образец этой изобретательности, благодаря которой не только он сам — весь мир получил способ и средство обмена знаниями, информацией, добытыми у жизни навыками труда, умения и мастерства.

Туркмены пришли в этот мир не воевать, они пришли его обживать — с основательностью, воспринятой от их небесных и земных наставников. Об этом и повествует Рухнама, пласт за пластом вскрывая глубочайшие залежи духовности народа, чья культура оказалась замешана именно на этой духовности, что и сообщило ей беспрецедентное, феноменальное долголетие.

Конь, как часть этой культуры, а, может, и ее родоначальник, стал живым свидетельством и этого долголетия, и этой основательности, и обращенности в мир и к миру.

Когда Огуз хан делил свой уже многочисленный к тому времени народ на племена, провидчески видя в этом залог единства и сохранности нации в тех исторических условиях (по принципу кодирования в памяти признаков каждого рода), он уже имел хорошо обученное войско и, следовательно, натренированного коня. «Мы ведем свою родословную с Огуз хана потому, — утверждает Сапармурат Туркменбаши, — что именно он, осознав значение нации как способа достижения духовной близости людей и материализации их культуры, сумел еще пять тысяч лет назад добиться национально-политического единения туркмен».

Тот факт, что первым символом-тотемом эпохи Огуз хана был бык, а не конь, говорит о многом, и в первую очередь, о том, что конь уже составлял неотъемлемую часть жизни народа. Бык же олицетворял те качества, которые необходимы были на тот момент истории, когда туркмены преображали своим трудом природу родной земли, способствуя ее плодородию и процветанию.

Что касается коня, то Огуз хан оставил бесценное свидетельство не столько его роли в жизни народа, сколько значение самого человека в выучке коня, то есть, говоря современным языком, научное, иппологическое обоснование его тренинга. «Хорошим конем считается как упитанный конь, не утративший резвости, так и менее упитанный, а порой и вовсе тощий, но остающийся таким же энергичным. Хороший конь лишь тот, кто бежит резво».

Резвость — это тот непременный результат, который должен быть достигнут и в современном тренинге. При этом нередко считается, что резвость и выносливость — это два разных фактора: резвый конь не всегда может быть выносливым и наоборот.

Туркмены — иппологи от природы — так не считали никогда. Резвый конь не мог быть не выносливым, иначе он бы не стал гонцом и нарочным цивилизации от Месопотамии до Китая. «Даже если ты верхом на нём объедешь весь мир, то и тогда он не утомится», — говорится в туркменском дестане «Говхер-гыз и Ширали-бег». «Есть средство у породистых коней: тем дальше скачут, тем они сильней», — утверждает старинная народная поговорка.

Миттаниец Кикули, служивший старшим конюшим (одна из высших должностей) при дворе хеттских царей, за основу в своем тренинге взял именно фактор резвости. А позаимствовал он его там, где он уже давно сложился, где, собственно, был разработан и сам тренинг, причем задолго до появления и царства Миттани, и Хеттского царства. Из исторических источников известно, что еще за пять столетий до них лошадь в запряжке могла пройти в один дневной переход 150 километров

— рекордный показатель для нашего времени. К слову сказать, обращая внимание на полную идентичность выучки лошадей у хеттов и у поздних туркмен, многие ученые далее констатации этого факта не шли, хотя и отмечали при этом удивительное совпадение в запечатленном на древних рельефах типе одежды хеттских цариц и традиционного праздничного убранства туркменских женщин, сохранившегося до сих пор.

Подобных совпадений наука этнография знает немало и среди них, пожалуй, самое характерное

— сложный комплект массивных серебряных украшений к женскому костюму, элементы которого — головные, наплечные, нагрудные, наручные

— предполагают их некогда практическое применение у знаменитых амазонок древности, прославившихся своим виртуозным владением конем и умением выпускать стрелы, оборачиваясь на лету.

А туркменский ковер, обнаруженный в захоронении коня в пазырыкских курганах Алтая? А мужская мерлушковая папаха «тельпек», которую, спасаясь от жары, до сих пор носят чабаны в пустыне? Такие же тельпеки ученые разглядели в изображениях наездников, запечатленных на знаменитых Орхоно-енисейских каменных письменах. Лошади под всадниками передают облик ахалтекинских коней: та же лебединая шея и прекрасная голова, те же длинные стройные ноги.

По мнению исследователей, сюда, к берегам Енисея, в 500-х годах до н.э., откочевали, спасаясь от набегов Дария, сакские племена. Как назывались эти племена на самом деле, говорит каменная надпись, расшифрованная много позднее и впервые прочитанная нами в Рухнама: «Беки туркмен огузов, услышьте нас, если небо не задавит нас, если земля не разверзнется, никто не сможет разрушить дом туркменского народа». По преданию, это изречение принадлежит Билге хану, великому правителю Гёктуркменского государства, который на своем надгробии велел написать: «Огузский народ — мой родной народ».

Кони, что донесли сюда, в западную Сибирь, своих всадников, конечно же, были резвы и выносливы. Вот как, по описанию, выглядит уже упомянутый нами ахалтекинец, «доскакавший» в начале новой эры до Алтая и обнаруженный в одном из его курганов две тысячи лет спустя. «Благодаря мерзлоте дошла до исследователей и мумия крупного золотисто-рыжего с изящной головой, красивой шеей, стройного, хорошо выезженного коня — на нем не было ни царапины, ни следа нагайки».

А их и не могло быть: не знали туркменские кони плети. Их по-другому учили резвости: терпением и лаской. «С рассветом повидай отца, потом — коня», — гласит туркменская поговорка.

Но вернемся к истории, к тем ее свидетельствам, что донесли до нас великое значение коня и всадника — этого земного кентавра, феномену которого поражались многие очевидцы ушедших эпох. Страбон писал о массагетах: «Они хорошие конные и пешие воины, вооруженные луком, мечами, панцирями, медными топорами; в битвах носят золотые пояса и золотые повязки. Уздечки и наплечники их лошадей тоже украшены золотом».

И все-таки войны, что бушевали на земле, и в которых конь был самым грозным оружием, это, наверное, вторичный признак истории. Первым был, выражаясь современной лексикой, человеческий фактор, определивший движение мира в сторону развития и прогресса. И конь, любовно выпестованный человеком, сыграл здесь самую выдающуюся роль.

Кому как не коню обязано человечество изобретением колеса? Ведь это во время великих походов Огуз хана была придумана телега — для поклажи скарба, не умещавшегося

Глиняная повозка из Алтын-депе. III тысячелетие до н.э.

уже на вьючных животных. Скрипучая телега с двумя большими деревянными колесами издавала при движении характерный звук «канк», за что и была так прозвана. Впоследствии название «канклы» получило племя, из которого вышел изобретатель повозки, а ее название (»канклы» — экипаж) до сих пор сохранилось в тюрском языке. Да и сами эти повозки — арбы в недавнем времени встречались в отдаленных селениях Туркменистана, впрочем, наверное, как и в других странах, соприкоснувшихся на заре цивилизации с влиянием великого государства туркмен-огузов.

Навряд ли Огуз хан впрягал в эти повозки породистых коней, это потом, когда туркмены первыми освоят выплавку железа, они впрягут своих скакунов в железные колесницы, которые станут грозой великого огузтуркменского государства хуннов, а потом и величественной Парфии, где тактика колесничего боя будет развита до невиданного совершенства.

На Ближнем Востоке и в Малой Азии письменные источники и памятники искусства отметят появление лошадей еще в первой половине II тысячелетия до н.э. На весь мир прославит древний месопотамский город Ур одна археологическая находка: штандарт города с изображением четырехколесной повозки.

Из Малой Азии колесницы попадут в Египет. История донесла до нас послание правителя Вавилона знаменитому египетскому фараону Эхта-нону: «Я благополучен, да будет благоденствие тебе, твоим женам, твоим друзьям, твоей стране, твоим вельможам, твоим коням, твоим колесницам». Сами колесницы с середины II тысячелетия до н.э., как свидетельствуют источники, представляли собой произведения высокого технического искусства. На древних фресках египетских гробниц даже изображены мастерские по изготовлению колесниц, где каждая деталь выполнялась специальным мастером.

Распространясь по всему передневосточному миру, уже в первых столетиях новой эры колесницы попадут в Китай, где это станет поводом для проведения военной реформы: тяжелая, неповоротливая конница уступит место легкой, стремительной.

Так, «телега Огуз хана» придаст колею и скорость не только истории туркмен, но и всему человечеству. Это засвидетельствует Рухнама: «Две скорости — духовную и физическую — туркмены проложили красной нитью через всю историю и донесли до наших дней».

Что более всего поражает археологов, воскрешающих в центре Каракумов древнюю цивилизацию Маргуш, или Маргиану, так это могучая интеллектуальная энергия, прочитываемая в сохранившихся следах жизнедеятельности древних маргушцев. Люди, что начали осваивать некогда плодородный массив в старой дельте Мургаба еще 3 тысячелетия до нашей эры, были не только искусными архитекторами, строителями, кузнецами, гончарами и ювелирами, не только знали секреты выплавки металла и бронзы, обработки золота и серебра, — они обладали еще тем нерастраченным на заре цивилизации даром ума и сердца, что проявлял себя в их делах с абсолютной, всеобязательной полнотой. Это были жизнерадостные, миролюбивые люди, поклонявшиеся Солнцу и сообщавшиеся со многими сопредельными странами и народами. Это были гордые люди, не признававшие насилия со стороны, о чем свидетельствует гневное изречение персидского царя Дария I, высеченного в I тысячелетии до н.э. на знаменитой дехистунской скале: «Страна Маргуш стала мятежной...»

То, что осталось сегодня от некогда процветающей Маргианы, — это простершиеся на километры величественные руины столичного городища Гонур-депе, потрясшего археологов своей тонко рассчитанной архитектурой и продуманностью жизненного уклада людей. Тридцать лет не перестает удивляться этому первооткрыватель Маргуш — известный российский археолог Виктор Иванович Сарианиди, страстно влюбленный

в древность туркменской земли. Все эти годы он бессменно руководит археологическими раскопками, воздвигая в зыбучих каракумских песках памятник пятой цивилизации мира, вставший вровень с великими цивилизациями Месопотамии, Египта, Китая и Индии.

Каждая в своем роде, все эти культуры в разные эпохи сойдутся в едином преклонении перед «конем Востока» и каждая запечатлеет его для истории в своих нетленных памятниках, снабдит своими эпитетами и именами. В Месопотамии появится уже упомянутый трактат о тренинге коней. Египет увековечит их в неповторимых образцах своего искусства. Китай назовет этих коней «потеющими кровью» и в 104 году до н.э. пойдет войной на Среднюю Азию, пытаясь завладеть чудо-скакунами. Индия восславит их в бессмертном эпосе «Махабхарата», еще в V веке до н.э. засвидетельствовав появление на берегах Ганга «лошадей диких, очень быстрых, цвета утренней зари».

Ну а что же Маргуш? Маргуш отзовется лишь в самом конце двадцатого столетия новой эры, неожиданно придя на помощь ученым-иппологам, которые вот уже много лет безуспешно бьются над вопросом, где же впервые была одомашнена лошадь. И поможет им в этом жеребенок из Маргуш, вернее, его останки, найденные археологами весной 2000 года во время раскопок городского некрополя. Вот как напишет об этом в своей книге «Маргуш. Древневосточное царство в старой дельте реки Мургат» сам В.И.Сарианиди:

«Когда раскопки подошли к окраине некрополя, совершенно неожиданно для самих археологов среди могил с погребениями древних людей на глубине чуть больше полуметра от современной поверхности была обнаружена могила жеребенка, лежащего в полном анатомическом порядке подобно погребенным рядом людьми на правом боку, в общем северном направлении, с одним, но существенным отличием — без головы. Совершенно очевидно, что голова была преднамеренно отделена от тела жеребенка с какой-то определенной целью. Но с какой?

И тогда археологи вспомнят, что несколько лет назад при раскопках дворца, расположенного рядом с некрополем Гонура, они встретили культовое погребение агнца с богатыми погребальными приношениями. Ягненок был захоронен в полном согласии с местными погребальными обрядами: на правом боку, в северном направлении, сохранив полное анатомическое расположение костей, но, и как вышеупомянутый жеребенок, — без головы. Такое совпадение вряд ли могло быть случайным и, скорее всего, указывало на сложные ритуальные обряды, связанные с культовыми захоронениями животных, занимавших особое положение в среде местного населения. Тот факт, что в могиле был захоронен именно жеребенок (а не взрослая лошадь), не оставлял никаких сомнений — это было уже домашнее животное, которое родилось здесь, а не попало сюда со стороны».

Здесь, прерывая этот увлекательный рассказ, содержащий далее подлинную сенсацию, сошлемся на утверждение В.И.Сарианиди о том, что до самого последнего времени большинство специалистов было уверено, что одомашнивание дикой лошади произошло на бескрайних просторах Волго-Дона, Урала и Западного Казахстана, где уже чуть ли не в IV тысячелетии до н.э. местные племена, якобы, сумели приручить лошадь. А между тем, доказывает ученый, уже первые археологические работы в Туркменистане сразу после Второй мировой войны привели к обнаружению на поверхности городища Намазга-депе около Каахка терракотовых моделей легких одноосных колесниц, в которые вряд ли впрягали быков или верблюдов (для этого использовались двухосные четырехколесные повозки).

Свыше четвери века назад на поселении Алтын-депе была найдена терракотовая модель конской головы с тщательно подстриженной гривой. Гордая посадка сухой, тщательно моделированной головы этой лошади с торчащими вверх ушами со всей убедительностью доказывала тип элитарной, а не хозяйственной лошади. А поскольку и модели колесниц с Намазга-депе, и голова лошади с Алтын-депе найдены на поверхности этих двух древних поселений, а не из научных раскопок, то принадлежность их к V тысячелетию до н.э. представлялась вполне вероятной, хотя и требовала для науки более веских и прямых доказательств.

И они были получены. Возвращаясь к обещанной сенсации, продолжаем прерванный рассказ археолога: «Настоящие сюрпризы ждали нас в 2001 году. Во время весеннего сезона в Гонур-депе среди множества найденных изделий из золота, серебра и бронзы оказались бронзовые рожки — духовые музыкальные инструменты, напоминающие трубу или гобой. Это трубки с широким раструбом, в середине которых обязательно делались скульптурные изображения человеческих лиц, выполненные с большой долей реализма. Раньше нам попадались такие рожки во время раскопок в древней Бактрии (Северный Афганистан), но до сих пор подобного предмета не удавалось встретить в Маргиане. А теперь в наших руках сразу 4 рожка. Но в чем, собственно, их особенность? Дело в том, что во втором тысячелетии до н.э. эти звучные инструменты использовались исключительно для тренинга лошадей».

Важность этой находки, утверждает В.И.Сари-анид и, лишний раз свидетельствует о том, что лошадь в Маргиане эпохи бронзы была уже давно одомашнена, причем коней разводили не для тя-

Керамический рожок из Гонура.

желой работы. Это благородное животное предназначалось, скорее, для элиты древнего общества. Они служили парадным целям, их дрессировали и обучали выездке и в особых случаях приносили в жертву богам. Как в случае с жеребенком. По всей вероятности, он не дожил до парадного выхода, но звук рожка, наверняка, уже умел отличать, навострять на него свои тонкие уши и перебирать в такт мелодии длинные тонкие ноги. Нашего жеребенка мы еще вспомним.

А пока вернемся к находкам в Маргуш. Следом за рожками в одной из богатых могил гонур-ского некрополя археологи обнаружили миниатюрную бронзовую скульптуру в виде головы лошади с длинной шеей и большими, как у ахалтекинца глазами. Это совершенно уникальное изделий весом почти килограмм при длине 7 сантиметров являлось, по мнению археологов, на-вершием деревянного посоха, который, конечно, истлел за тысячи лет пребывания в земле. Само изваяние сильно потрескалось от времени, но отнюдь не утратило рельефности и выразительных очертаний, с большим искусством переданных древним мастером.

Как утверждает В.И.Сарианиди, на рубеже III — II тысячелетий до н.э. древние племена Туркменистана положили, начало селекции элитарных пород, что, в конечном счете, привело к созданию ахалтекинской родословной.

Вспомним опять Рухнама: «Туркменскому народу столько лет, сколько созданным им творениям. Так что скептик может стереть с лица недоверчивую улыбку...»

Скептикам и в самом деле ничего другого не остается: последние сомнения относительно происхождения ахалтекинца развенчаны. Но не исчерпаны находки, проливающие свет на высочайшую культуру древних маргушцев, на их традиции, дошедшие до самых последних дней. В самом деле, земля туркмен — еще не раскрытая книга человечества...

История, как известно, говорит фактами. Либо письменными свидетельствами былых времен, либо материальными следами минувших культур. Историческая наука свои предположения выносит, систематизируя накопленные сведения, но отталкиваясь от самых последних.

Жеребенок из Маргуш, конечно же, внесет ясность в споры ученых о родине восточного аргамака, расставит многие точки над «i» в вопросах тренинга коней у древних туркмен, и, что самое главное, подтвердит возраст этого народа.

Однако никакая археологическая находка не бывает последней. Каждая последующая — это очередное эхо истории, приоткрывающее завесу ее тайны. Свидетельство тому — сенсационные находки в Маргуш. К очередной из них мы еще вернемся, а пока сделаем небольшое историческое отступление.

Самыми разными эпохами, начиная со II тысячелетия до н.э., датируются останки ритуальных захоронений коня, найденные во многих районах его исторического обитания. Тот факт, что почти во всех этих захоронениях обнаруживался тип коня, близкого по эстерьеру к ахалтекинцу, а сам ритуал повторялся в одинаковых элементах, включая отсеченную голову животного и богатство конского убранства, не склонял ученых к выводу о единстве места выведения породистой древневосточной лошади.

Так, обряд захоронения коня без головы предполагал лишь некий культовый смысл, как, к примеру, и сложный ритуал погребения все тех же хеттских цариц. Он заключался в том, что останки преданного сожжению тела с костра, погашенного вином и ритуальными напитками, жрицы складывали в сосуд с растительным маслом, чтобы высыпать потом пепел в то место, где были сожжены конские головы.

Доказательством того, чем был обусловлен подобный обряд, наука не располагала за неимением очередного звена в цепи полученных знаний. Ведь если хеттский трактат о тренинге лошадей воспроизводит лишь техническую сторону дела, то ритуал захоронения коней и цариц — культовую. Явно, что здесь не хватает какого-то важного звена или фактора. Ведь если место захоронения царицы освещается пеплом конской головы, принадлежащей породистому и выученному коню, говорит ли это только о том, что он должен сопровождать эту царицу в загробной жизни? Конечно, весь этот обряд — свидетельство необыкновенного почитания коня у древних, его особого культа и поклонения. Но ведь не только конь скорбит о царице, и она скорбит о нем, раз они складывают головы в одном и том же месте. Значит, предполагаемый нами фактор — сугубо человеческий. Это значит, что конь, отданный на заклание, не просто породист и выдрессирован по какой-то системе, он выучен, приручен человеком всем образом его жизни, мышления, мировоззрения, восприятием природы и своего места в ней.

И если жеребенок из Маргуш дал ответ на вопрос, где был впервые обучен элитарный конь, то другие находки этого археологического Клондайка помогли разглядеть человека, выпестовавшего и коня, и самого себя, и свою культуру, распространившуюся потом по миру посредством самого этого коня, ставшего знаком могущества при жизни и символом неба после нее. Чтобы взрастить такого коня, надо, как минимум, вырасти с ним из одной земли, впитать тепло одного солнца и разделить пополам душу. Вспомним опять кентавра. Не на это ли слияние коня и человека указывает мудрый символ античной культуры? И не сама ли она этих корней, берущих начало в древнем царстве красоты и гармонии души и тела?

Прежде чем возвратиться в Маргуш, в это царство красоты, сделаем еще одно отступление, на этот раз — антропологическое.

Наукой установлено, что в древнейшие эпохи (8-10 тысяч лет тому назад) все люди, жившие на Земле, имели очень похожую форму головы — длинную и узкую. Так было и на территории Туркменистана. Все антропологические данные, имевшиеся до настоящего времени, свидетельствовали, что короткие и широкие головы имело население, жившее в значительно более поздние периоды времени — не ранее 2,5 — 2 тысяч лет назад. Туркмены до сих пор отличаются от народов других центральноазиатских государств тем, что среди них значительно чаще встречаются длинные и узкие головы.

Много было научных споров на тему, искусственно ли туркмены удлиняли голову или им это свойственно от природы. Дискуссия подогревалась традицией туркмен почти до последнего времени накладывать на голову младенцам вскоре после рождения специальную повязку, которая способствует росту головы не в ширину, а в длину. Куском ткани, размещенным сначала под затылком, а потом на темени, голова бинтовалась и повязка не снималась довольно длительное время. Накладывание такой повязки может изменить форму головы только у самого этого человека, но не у его потомков. В чем же истоки этой традиции?

Ответ на этот вопрос тоже дала Маргушская археологическая экспедиция, в ходе раскопок которой найдены и костные останки более чем 700 древних обитателей Маргуш. Антропологические исследования показали, что большинство маргушцев были длинноголовыми, но некоторые из них (всего 9 мужчин и 10 женщин из почти 200 изученных) имели более короткие головы. И здесь опять, как в случае с жеребенком, археологов и участвующих в экспедиции антропологов, ждал подлинный сюрприз: при раскопках помещений около дворца Гону-ра весной 2003 года были обнаружены детские костные останки, свидетельствующие о том, что традиция бинтовать голову в районе темени и затылка была распространена уже в те далекие времена. Не у одного, а по меньшей мере у трех «индивидуумов» в возрасте двух-двух с половиной лет под затылком были отмечены ярко выраженные типичные следы от повязки и образовавшаяся специфическая форма затылка. Повязка, скорее всего, снималась в возрасте полу-тора-двух лет, когда мать переставала кормить ребенка грудным молоком, и тогда с годами затылок принимал более естественную форму, сохраняя однако, большую, чем была бы без бинтования, длину головы, что было обнаружено на костных останках ребенка возраста 6 лет.

Все эти сведения привела по нашей просьбе ведущий российский антрополог Надежда Дубо-ва. На ее взгляд, не желая отличаться от соплеменников, маргушцы, чьи головы были коротки, стали накладывать своим новорожденным детям специальные повязки.

А вот что писал по этому поводу знаменитый Гиппократ, реформатор античной медицины: «В Европе есть скифский народ, живущий вокруг Ми-отиды и отличающийся от других народов. Название его савроматы. Нет никакого другого народа, который имел бы подобную форму черепа. Первоначально причиной измененной формы головы был обычай, а теперь и природа содействует обычаю, происходящему от того, что они считают самыми благородными тех, у кого наиболее длинные головы».

Очевидно, что это уникальный случай не только в мировой антропологии, но и во всей человеческой культуре. И свидетельствует он не только о развитом чувстве эстетики и красоты у древних туркмен, но и об их поразительной способности, начиная с себя, проносить через века и передавать в тысячелетия присущий только им способ самоутверждения на земле, способ, основанный на необыкновенном, сочетании таланта и трудолюбия, зашифрованного на генетическом уровне.

Сохраняясь сами и сохраняя своих главных спутников жизни, туркмены преодолевали преграды времени, которое оказалось бессильно перед изобретательностью, врожденным чувством красоты и собственного достоинства этого древнейшего в мире народа.

...Умирал старый сейис. Не в силах разомкнуть веки, он мысленно прощался с жизнью, которая теплилась в нем слабеющими всполохами памяти. Вдруг он увидел себя молодым, гарцующим на коне, который все порывался взлететь в небо. Но что-то удерживало скакуна на земле, и тогда, собрав последние силы, сейис приподнялся и, в последнем порыве памяти пришпорив коня, устремимся с ним в невесомом полете в свою новую, неземную обитель... Сейис уже не слышал, как, издав догоняющее его в небесах ржание, рванулся к нему конь и тут же рухнул замертво, не выдержав тяжести свалившегося на него горя...

А это уже современная легенда-быль. Их много — берущих за живое, волнующих и трогательных свидетельств необыкновенной дружбы коня и человека, их взаимной любви и привязанности.

Особым драматизмом пронизаны истории, относящиеся к недалекому и бесславному периоду попрания национальных святынь, когда ахалтекинец принял на себя самый мощный удар бездушной системы.

...Туркмены никогда не пристреливали старых коней, а тут состарился не кто-нибудь, а знаменитый Бойноу — родоначальник выдающейся племенной линии ахалтекинцев. И вот кто-то из местного начальства приказал коня застрелить и составить об этом акт. Бойноу привязали к арче и зарядили ружье, приготовившись стрелять. Но вдруг из хмуро молчавшей толпы метнулся к дереву человек и заслонил коня собой. Разорвав ворот рубахи, он крикнул:

— Лучше меня убейте, не коня!

А конь стоял за спиной своего защитника и, чувствуя, что собирались с ним сделать, был печален, как человек, а глаза полны слез...

Незадачливые исполнители приказа, стыдливо опустив плечи, убрались прочь, а Мухаммед Кулхан — так звали спасителя Бойноу, отвел исполненного благодарности коня к себе домой. Конь еще много лет прожил у него и умер своей смертью...

А эту историю рассказал один художник. Как истинный туркмен, он боготворил коней и, когда ахалтекинцы пошли на мясо (было и такое!), выкрал с мясокомбината племенного жеребца, несколько суток скрываясь с ним в пустыне. Днем, когда не было спасения от зноя, конь сво-

им крупом заслонял друга от палящих лучей солнца. Как-то художник крепко заснул, а когда открыл глаза, то увидел, как медленно, неслышно, поднимая одно за другим копыта, конь бережно высвобождал из-под них затекшие ноги своего спасителя, стараясь не потревожить его сон...

В ночь страшного ашхабадского землетрясения 1948 года, когда в пучину стихии низверглись небо и земля, оставшиеся в живых кони спасали своих хозяев, вытаскивая их зубами из-под обломков рухнувших зданий. Как тут не вспомнить поговорку: «Добрый конь из воды вытащит, из огня вынесет»...

А сколько самых подлинных историй «человеческого» поведения коня хранит народная память, воскрешающая незабываемые страницы освободительной борьбы туркмен. Познавшие на своем веку немало блистательных побед, они нередко оказывались в самых драматичных ситуациях, отстаивая в неравных схватках честь и свободу своей земли.

И всегда на выручку приходил конь, проявляя не только свои вековые способности резвого, как ветер, скакуна, но и особое благородство характера, что вместе составляло сущность ахалтекинца как редкостного носителя «голубой крови» среди себе подобных.

Стойкость этой крови, ее способность воспроизводиться в тысячелетней селекции и побеждать в любом скрещивании и есть главное достоинство этой породы, обеспечившей ей на земле почти физическое бессмертие. Невольно закрадывается в сердце мысль: кровь кровью, но откуда она взялась, кто запустил ее по жилам этого, пусть самого быстроногого и грациозного создания природы? Ведь, как мы уже знаем, и «жеребенок из Маргуш» тому свидетель: породистый, «музыкальный» конь, которого хоронили с поистине царскими почестями, составлял гордость этой земли еще пять тысяч лет тому назад. Значит, надо «крутить» историю назад, к тем доступным нам свидетельствам прошлого, что воскрешают еще более древние культуры, процветавшие здесь, на родине ахалтекинца.

А родина эта — Ахал, что узкой плодородной полосой растянулась вдоль отрогов Копетдага. Защищенные от холодных зимних ветров долины, невысыхающие летом травы горных лугов, повсеместные водопои из родников и речек — все это составляло неотъемлемую часть ланшаф-та Кесеаркача (прежнее название Ахала). Ахал же впервые упоминается в источниках лишь в 1805 году и связывается с приходом сюда текинцев.

Испокон веков богатая пастбищами и водными источниками земля Ахала стала колыбелью самой ранней в Центральной Азии культуры древних земледельцев. Этой культуре, как минимум, 8 тысяч лет. Ее следы здесь можно встретить повсюду: в пустыне и предгорьях, вдоль русел пересохших рек и в пещерах. Следы человеческой деятельности сохранились в виде орудий труда, предметов быта и настоящих произведений искусства из камня и кости, керамики и металла, включая бронзу, серебро и золото. Далекие предки туркмен напоминают о себе своей архитектурой — от глиняных домов, святилищ и некогда неприступных крепостей до роскошных дворцов и храмов. Конечно, уцелело до наших дней совсем немногое из того, что некогда составляло славу местных городов. Но задолго до появления крупных человеческих поселений здесь уже сложились очаги первобытного хозяйства, изучение которых позволило археологам заключить, что нынешний Ахал служил северо-восточной границей некогда единого переднеазиатского мира, который простирался отсюда до берегов Средиземного моря.

Джейтун — вот первое, пожалуй, звено в бесконечно длинной цепи сменявших друг друга населенных мест. Теперь это едва заметный курган на самом краю песков, в 28 километрах к северо-западу от Ашхабада. А где-то на рубеже VII-VI тысячелетий до н.э. здесь стоял один из многих поселков ранних земледельцев и скотоводов. Но именно Джейтуну вследствие его хорошей изученности в XX веке довелось стать эталонным памятником своей эпохи и прочно войти в науку понятием «джейтунская культура». Уже тогда научились здесь люди выращивать пшеницу, разводили коз и овец, а собаки стали их верными спутниками на охоте, охраняли стада и жилища. Климат тогда был намного мягче, а подгорная полоса значительно шире. Постепенно картина менялась, с севера наступала пустыня и жизненное пространство смещалось ближе к Копетдагу.

Следующее звено в этой цепи — Анау. Рядом с современным поселком, который стал теперь административным центром Ахалского велаята, сохранились два холма, чей возраст составляет 7 тысяч лет. Раскопки здесь еще в 1904 году начала американская экспедиция Рафаэля Пампелли, которая и обнаружила злаковые останки знаменитой белой пшеницы ак бугдай — первого свидетельства селекционного таланта древних туркмен.

Период существования анауской культуры приходится на V — начало III тысячелетия до н.э. В основном это был принципиально более высокий уровень развития общества. Появилось прикладное искусство, о чем свидетельствуют многочисленные глиняные сосуды с орнаментальной росписью, украшения в виде бус из различных пород камня, в том числе бирюзы и сердолика, нередко составляющие целые ожерелья. Наконец, именно в Анау в 2000 году удалось обнаружить каменную печать, вызвавшую особое волнение археологов, ведь засечки на ней так напоминают письменные знаки!

Спустя тысячи лет именно эта земля стала называться Парфией, а ее знаменитые кони — парфянскими. Но где же их прародители, где на сей раз теряются их следы?

Приведем одно научное высказывание: «Нет никаких оснований сомневаться в том, что дикие формы лошадей в районах Средней Азии должны были отличаться от степных. Тревожная жизнь, полная неожиданностей, но протекавшая в теплом климате и в благоприятных кормовых условиях, стимулировала эволюцию этой лошади в направлении исключительной быстроаллюрности и подвижности, обострения органов чувств, легкой возбудимости и в силу этого высокого совершенства нервной системы. Эти ценные качества впоследствии были сохранены и развиты человеком. Успеху совершенствования лошадей в значительной мере способствовало их кормление не только травами и сеном, но и зерном, что было возможно благодаря развитию в тех местах земледелия».

Итак, все сходится. Есть и люди, и корма, и климат, и ландшафт — все то, что необходимо для приручения дикой лошади. Но ведь ее эволюция, как нам уже известно, проходила пять миллионов лет. Мы же имеем отрезок в 3-4 тысячи лет — от Джейтуна до Маргуш. Если предположить, что это — заключительный этап эволюции лошади,

то получается, что именно он сформировал высокую организацию ее нервной системы. Однако, как утверждает та же наука, при воздействии ландшафта на организм лишь развертываются скрытые признаки, новообразования же генов не происходит. По этой теории естественный отбор и ландшафт распределяют формы по лику земли, но не создают эти формы.

Одним из ликов земли, куда, по «распределению природы» попала древняя туркменская лошадь, стал благодатный Ахалский оазис, а скрытые потенции, что несла она в себе, выявил древний туркменский народ, воспитавший в ней все те качества, включая искомое нами благородство, которые и сделали эту лошадь конем, и не просто конем, а ахалтекинцем.

Сегодня, спустя тысячелетия, он, это непревзойденное чудо природы, здесь, на своей родине, обретет новое, второе дыхание. Совершив по дорогам истории своеобразный круг почета, разделив со своим народом все испытания судьбы и даже оказавшись на грани полного исчезновения, ахалтекинец навсегда вернется сюда, в лоно родной природы. Здесь, в Ахале, откуда началась его жизнь, он найдет невиданный приют родной земли, приют, который создадут новая эпоха, а с нею великий сын этой земли и ее великий покровитель. Кто из великих мира сего написал строки, подобные этим:

«Постранствовав по свету, ты встретишь горы во много раз красивее здешних. Поросшие густыми лесами, они, словно райские кущи, поражают взор. Но не поймут они ни языка твоего, не разделят с тобой печали твоей. Ни в одной другой стране ты не найдешь пустыни, которая мгновенно вытянет из себя любую боль, не услышишь дождя, сливающегося со звуками туркменской мелодии... Построив свыше семидесяти государств и султанатов, пространствовав по миру, туркмены вновь и вновь возвращались на эту землю, не в силах расстаться с красотой ее гор и долин, таинственной прелестью пустыни».

Величайший патриот своей земли, Сапармурат Туркменбаши сделает все, что в его силах, чтобы вернуть этой земле былое величие и славу. Великое возрождение переживет и ахалтекинец. Где, в какой другой земле, у какого другого народа мог он появиться — гордое, величественное и благородное создание природы?


Селекционеры от природы

«Покупаешь коня — хорошенько осмотри его круп, Выбираешь коня — бери поджарого, с втянутым животом».
Из эпоса «Гёроглы»

Имея представление о том, в какую седую древность уходят корни туркмен, невольно задумываешься: а кто же научил их самих так чутко понимать природу, отзываться на ее богатство богатством своей души, образуя органическое, поистине феноменальное слияние человека и окружающего его мира? «Трудно найти в общечеловеческом этносе, — пишет в Рухнама Сапарму-рат Туркменбаши, — более глубинную привязанность к корням и соли своей земли, более доверчивую преданность ее природе, более щедрый душевный отзыв на ее красоту и многоцветение».

Рухнама, собственно, и дает ответ на поставленный нами вопрос. Ответ полный, развернутый, поражающий удивительным проникновением в сущность того, что составляет несгибаемый стержень нации. Ответ этот сквозным мотивом проходит через всю книгу, помогая понять, осмыслить природу народного духа, целиком и полностью замешанного на природе родной земли. И если, согласно Рухнама, жизнелюбие и основательность туркмен — от их способности душой воспринимать окружающее жизненное пространство, сливаться с ним в мудрой и активной жизнедеятельности, то истоки самих этих качеств — во «вдохновении и цельности — двух неотъемлемых чертах, которыми наделил туркмен Великий Аллах».

В самих этих словах — не только исчерпывающая, поражающая своей глубиной емкая и лако-

ничная характеристика целого народа, но и великое таинство постижения гармонии мира, к чему практически вплотную подошел автор Рухнама. Он не смог бы этого достичь, не будь плоть от плоти своего народа — и не просто туркменом, а туркменом-предводителем, туркменом-сердаром, расшифровавшим духовный код нации, ниспосланный ей Всевышним.

Ахалтекинец — самый яркий, поразительный пример, которым туркмены продемонстрировали свою причастность к божественному разумению, здесь, на земле, являемому ничем иным как целесообразностью — основным свойством живого. Отсюда у туркмен и вера в единого Бога, которая в мусульманстве нашла и духовное подтверждение, и практическое обоснование, и которая сама обогатила ислам. Записано же в Коране: «Земные блага находятся между глазами лошади». Кстати, практическая сторона ислама повлияла на традицию захоронения с конем: туркмены перестали следовать ей, сберегая таким образом чрезвычайно ценное и дорогостоящее животное.

Туркмены — селекционеры от природы в том смысле, что стали ими, идя от нее самой, в ней черпая и вдохновение, и разумение, и целесообразность. Да, своего скакуна они создали сами, но это не значит, что они вторглись в область природы, не дождавшись, как говорится, милости от нее.

С интуицией и практичностью, идущими от Бога и от их щедрой земли, они дети природы, стали и ее академиками, усвоив принцип эволюции не как случайный, а как целесообразный отбор, производимый в недрах самой природы. Им, конечно, неведомо было ни само понятие «эволюция», ни, тем более, «наследственность», не говоря уже о «генотипе». Ведь это мы сегодня знаем, что любой живой организм есть устойчивая система, в которой стремление к изменчиво-

сти сдерживается в известных пределах наследственности. Новое же появляется путем отбора производителей, обладающих способностью к проявлению нужного признака.

Древняя туркменская лошадь и была тем подарком природы, который туркмены восприняли как ее готовый материал, приспособленный к окружающей среде. Отсюда и светло-золотистая масть, и прочное сочетание длинных линий — тонких ног, длинной шеи, тела, и легкое, свободное дыхание — признак силы и энергии, и грациозные, свободные движения, позволяющие лошади как бы скользить по песчаному грунту на ходу меняя аллюры. Ведь фактически древний тренинг Киккули, как и полностью совпадающий с ним тренинг ахалтекинцев, — это система приемов на закрепление быстроты смены аллюров — от шага и рыси до галопа, что и составляло в многокилометровых переходах

главное условие резвости и выносливости лошадей. Значит, еще в глубокой древности была доведена до совершенства эта система, предусматривающая многодневный цикл тренинга, перемежающийся нагрузками и отдыхом, усиленным кормлением и голоданием, «потнением» и «подсушиванием» лошадей, которые в результате такой тренировки достигали не только необходимой физической формы, но и развивали врожденную резвость и выносливость в заданных человеком пределах. А они, эти пределы, были высоки — ведь конь готовился для многодневных военных походов и должен был уметь все: без устали нести на себе всадника и его тяжелое снаряжение, сутками обходиться без еды и питья, вступая в бой, сражаться наравне с человеком, маневрируя на поле боя с невероятной, устрашающей быстротой и с еще большей прытью скрываться от противника.

С древних времен искусные охотники, туркмены и своих коней приучили к охоте. Конная облава позволяла пополнить запасы всего племени или армии перед выступлением в военный поход. При этом никогда животных не убивали сверх меры. Участники облавы, зная приблизительные потребности племени, брали заранее оговоренное количество добычи, а остальных загнанных животных выпускали из плотного кольца на волю. У средневековых туркмен охота носила военно-воспитательный и учебный характер. Юноши, оказавшись на охоте, получали шанс отличиться, показать свое мастерство в стрельбе из лука, метании копья, проявить личную доблесть и отвагу в единоборстве с сильным зверем.

В облавных охотах использовалась и знаменитая туркменская борзая (тазы), которая была приучена сидеть на крупе коня позади хозяина.

Туркменская гончая тазы.

Туркмены соблюдали четкие породные линии тазы, знали особые секреты поддержания борзой в хорошей охотничьей форме. Осенью, накануне охоты, их уже одевали в попонки из войлочной ткани или кошмы, которые снимали перед самой травлей.

Особой популярностью пользовалась охота с ловчими птицами. Приручение и обучение их требовали большого мастерства. Профессионалы-сокольники могли за 10 — 15 дней после отлова подготовить дикую птицу к охоте. В основном приручали три вида хищных птиц: беркута, сокола и ястреба. В первые дни пернатым одевали на голову специальные колпачки или осторожно сшивали конскими волосами веки глаз. Когда ловчая птица начинала спокойно реагировать на голос и прикосновение хозяина, уверенно сидеть

на руке, не бояться окружающих шумов, нить разрезали, высвобождая веки. Хорошо обученная хищная птица очень высоко ценилась во всей Азии.

Рассказывая об исключительном таланте туркмен жить в ладу со своей природой, Сапармурат Туркменбаши приводит в Рухнама многие характерные примеры, связанные, в том числе, и с конем.

«...В дни войны туркменские джигиты надевали, как сказали бы теперь, камуфляжную форму

— бежевые чекмени и бежевые папахи, стреножили буланых коней. Экипированный таким образом, воин-кавалерист сливался с окружающей природой, становясь невидимым. Вот какое свидетельство о военных приемах туркменских джигитов оставили очевидцы: «Они появляются неожиданно, словно возникают из-под земли, а когда необходимо, также незаметно исчезают, словно проваливаются сквозь землю».

«...Побывавшие в нашей стране путешественники пишут о том, что туркмены круглый год тренируют своих коней и сами тренируются в течение года. За три-четыре дня до начала похода или битвы туркмен резко сокращает свой рацион, садится на растопленный белый бараний жир. Таким образом он быстро сбрасывает лишний вес, подтягивается».

«...Для коня у туркмена всегда наготове логала

— соленые шарики из теста, замешанного на курдючном жире. Собираясь на войну, воин скармливает своему коню пару таких колобков. Если боевые действия затягиваются, если приходится наступать или бежать от врага, джигит, наклонившись на скаку, закидывает в рот коню несколько логала, и тот может жевать их несмотря на узду. После такой «трапезы» конь даже при отсутствии воды два-три дня не теряет боевого настроя».

Есть такая шутка у ученых-селекционеров: первое условие для разведения новой разновидности — это иметь ее готовой. Шутка шуткой, но больше «смахивает» на истину, подтверждаемую и тем фактом, что все выдающиеся верховые породы мира, включая арабскую и английскую, произошли от ахалтекинца. В свое время было много споров и на эту тему, считалось, в частности, что скаковую лошадь английские зоотехники «скроили» сами. Да, они создали новые типы, но уже из имевшегося ранее прекрасного материала, каковым и был ахалтекинец. Правда, долгое время бытовало мнение, что этим материалом служила арабская лошадь, более того, считалось, что сам ахалтекинец произошел от нее. Впоследствии это мнение было развенчано учеными-ип-пологами, которые отрицали саму возможность того, чтобы от «маленького, сбитого, округлых форм, с небольшой головой араба мог произойти высокий, костистый, горбоносый текинец». Именно ахалтекинец, утверждал академик В.О.Витт, нес в себе «последние капли той драгоценной крови, при помощи которой было создано все культурное коннозаводство мира».

Новые породы не создаются человеком, только природа производит новое, а вот облагорожение — это уже дело человека. Так утверждал выдающийся российский биолог Л.С.Берг. Исходя из этого, можно, наверное, поверив допустить, что если человек и сам благороден, значит, результат его воспитания удваивается. Раз в целесообразном отборе действует разумная воля человека, значит, она и обеспечивает созидательную сторону этого отбора. Какова воля, таков и отбор, вместе представляющие умение селекционера из форм, уже находящихся в природе, найти, выделить то, что можно лишь усовершенствовать.

К примеру, длинную, лебединую шею ахалтекинца туркмены исстари развивают, упражняют тем, что заставляют его тянуться за кормом, помещаемом в специально вырытом в земле углублении. Уже с малолетства жеребят начинали упражнять в быстром беге с грузом на спине. В сочетании с ограниченным количеством корма это формировало грудную клетку сдавленной с боков, с глубоким, но плоским ребром. Такая форма груди увеличивала боевые способности коня, ведь ею он мог теснить врага, поражать его мощным ударом спереди. Удар сзади наносился копытами, о которых в свое время великий итальянский путешественник Марко Поло изумленно писал, что они «столь тверды, что не нуждаются в ковке». Так вот, естественный оборонительный прыжок лошади (по-научному «каприоль»), когда перед самой его кульминацией она брыкает задними ногами, туркмены тоже приспособили к военным целям, научив коня «брыкаться» своими мощными копытами лишь на поле боя. Известно, например, что ахалтекинец никогда не лягнет, не обидит ребенка, не говоря о человеке, который ухаживает за ним день и ночь.

Туркмены — селекционеры от природы потому, что, веками занимаясь планомерным улучшением породы своих лошадей, скрещивают только нужное, из приплода выбирают только полезное. Всегда — ив наши дни, и тысячелетия назад.

Ахалтекинец в том виде, в каком он запечатлен на древних фресках, конечно же, — продукт именно такой селекции. Из трех типов лошадей, в большом количестве произведенных ландшафтом туркменской земли, путем разумного отбора и был получен конь «голубых кровей», приспособленный под нужды того, кто намеревался основательно, со знанием дела осваивать жизненное пространство. В те далекие времена нужда была в боевом коне — его и «вылепили» туркмены, и не только «вылепили» — вдохнули в него душу, довершив гармонию природного ландшафта, которое, по словам академика Берга, «есть сообщество высшего порядка, включающее наряду с человеком все производные органического и неорганического миров, и в котором нельзя изменить одной части, чтобы не изменилось все остальное».

Это научное заключение — хорошая иллюстрация к тому понятию целостности, на котором Сапармурат Туркменбаши базирует свою философскую концепцию, подразумевающую невозможность изменить в духовно-материальном состоянии туркменской нации одной части, чтобы не изменилось все остальное.

Именно в этом смысле природа и дух туркмен сливаются в едином и неделимом целом. «Постоянство истории туркмен, историческую красоту их жизни, — пишет автор Рухнама, — я вижу прежде всего в том, что наш народ строит свою жизнь не в противовес, не вопреки природе, а в гармонии с ней. Природа туркмен — первый и основной ключ к пониманию их духовного мира».


Всю жизнь — на коне

«Знает чинар, кто сажает его, Знает скакун, кто седлает его». Туркменская пословица

Если попросить туркменского сейиса рассказать о том, как тренируют туркмены коней, он надолго задумается, потом посмотрит на вас вопросительно, словно уточняя, что вы имеете в виду. Конкретно. Это в музее экскурсовод подробно, обстоятельно «распишет» каждый экспонат, сопроводив свой рассказ глубоким экскурсом в историю. Сейису, который с детства на коне и для которого жизнь не имеет другого смысла, кроме служения коню, трудно отойти на расстояние опосредованного рассказа. Он охотнее поведает о самом коне, о необыкновенных способностях ахалтекинца, вспомнит случаи, вошедшие в народную память легендами-памятниками тому или иному скакуну, прославившему дело жизни туркмен и его, сейиса, дело тоже.

Ну, а что до самого дела — любить, скажет, надо коня, кормить правильно, ночью выводить гулять — чтобы легкие дышали росной свежестью, ну и скакать на нем, скакать столько, сколько требуют его могучее тело, длинные мышцы, быстрые ноги и вольная душа. Для любого сейиса конь — это почти человек. Помимо веками усвоенных правил содержания и тренировки коня, сейис, он же тренер, он же конюх и он же наездник, наделен тем даром общения со своим питомцем, который только ему, сейису, подсказывает, в чем нуждается или не нуждается конь, как подбодрить его перед скачками — добрым ли словом, верящим ли взглядом...

Сейисы знают сотни рецептов избавления коня от того или иного недуга, но никогда не выдадут

их как в аптеке — не засекречивая, нет, — просто «холостой» рецепт не сработает: коня надо не просто видеть перед собой, его надо чувствовать, взять его боль на себя. И если даже перед скачками заболел конь-соперник, сейис, рискуя проиграть, непременно придет ему на помощь, зная, что этому коню поможет единственное, только ему ведомое средство. Таков закон, повелевающий ставить коня выше самого себя, выше своих страстей и эмоций.

Понятно, почему среди народов Центральной и Средней Азии туркмены — единственные, кто никогда не употреблял конину в пищу. Для них это даже звучит кощунственно.

На подворье у каждого туркмена был конь, и если рождался жеребенок, то эта весть широко разносилась по всем окрестностям, как весть о рождении ребенка. И кличек у коней не было — только имена. Соответственно, и потомство именовалось как дети — сын, дочь, внук, правнук...

Умелые ювелиры, туркмены всегда наряжали своих коней, изготавливая для них специальный комплект серебряных уздечек — «алагайыш». Эта традиция повелась еще с древности, когда кони-воины заковывались в кольчугу, состоящую из сотен тончайших серебряных пластинок-чешуек. Изготавливали эту амуницию зергеры из Мерва, где исконно процветало ювелирное ремесло. Оттуда выходили и комплекты для «амазонок», а впоследствии и украшения для женщин, не потерявшие своего значения по сегодняшний день.

Туркмен-всадник оставался мужчиной. И в том смысле, что себя не украшал. Ведь, как говорил Огуз хан, «мужчина не солнце, чтобы повсюду показываться людям». Единственная роскошь, которую мог позволить себе джигит, — это скромное серебряное украшение на рукояти кинжала, который он постоянно носил за широким кушаком. Любопытное свидетельство подобного аскетизма оставил венгерский путешественник А.Вам-бери, побывавший в Туркменистане в начале XIX века: «Главное орудие туркмен, это, бесспорно, его лошадь, за то сын пустыни и любит ее больше своей жены, больше детей, больше самого себя. Интересно видеть, с какой заботливостью он ухаживает за лошадью, как он ее одевает, чтоб защитить от мороза или зноя, с какой роскошью убирает свое седло, сам в лохмотьях на разукрашенном коне своем он представляет престранное зрелище. Но действительно великолепны туркменские лошади и стоят такой заботливости: все, что рассказывается о быстроте их и об их выносливости, нисколько не преувеличено».

Поражаясь этому «престранному» контрасту, знаменитый путешественник может быть, и не подозревая об этом, выразил суть самого образа жизни туркмен, на который не влияли внешние обстоятельства. Ни бедность, ни богатство, ни расцвет, ни упадок, ни годы, ни столетия не меняли в этом образе жизни главного — отношения к самой жизни, к тем ее природным первоистокам, которые слились в прочном сплаве труда, вдохновения и жизненной необходимости.

Приспосабливаясь к историческим обстоятельствам, туркмены вели и кочевой, и оседлый образ жизни, выдвигали могущественные государства и уходили в безлюдную пустыню, завоевывали страны и лишались владычества, однако все это не меняло внутреннего распорядка жизни, подчиненного незыблемым законам их духа. Воспитанные природой своей земли, в этом воспитании они усвоили главный урок: максимальную приспособленность к тем условиям, в которых надо было и жить, и выживать, и наслаждаться жизнью. Туркмен соединил все это с гениальной простотой и простодушной мудростью. Сын пустыни, он создал для себя универсальную модель мира, которая обладала равновеликой способностью быть и оставаться полноценной во всех формах социума — от могущественного государства до раздробленного кочевья, от дворца царя до кибитки чабана.

Богатство как таковое не могло играть здесь, на этой земле, той роли, которая отводилась ему в других географических широтах, где жизненные блага были доступнее, а духовные — дешевле.

Главным мерилом богатства был для туркмена конь, который, собственно, и заложил начало универсальности жизни, универсальности, где материальное и духовое слились в нерасторжимом единстве.

Возможно, и первый ковер, который соткала туркменка, рожден благодаря коню. Ведь шерстяная попона, которой он укрывался, носила наряду с защитной тренировочную функцию — для поддержания сухости и изящества форм. Чтобы конь хорошо вспотел, требовалась плотная чистошерстяная накидка — ее и стали производить из тонкорунной шерсти сараджинской овцы — еще одного древнего селекционного продукта туркменской земли. Может быть, именно тогда и зародился знаменитый туркменский ковер, который наряду с конем на века определил образ жизни народа. Одинаково полезные и одинаково прекрасные, эти два создания природы и человеческих рук определили и мировоззрение, и поведение, и привычки, и физическую форму туркмена-джигита и его верной спутницы — жены-«амазонки». В минуту такая семья могла подняться с места — и быстроногий скакун уносил ее далеко от опасности, туда, где достаточно было расстелить ковер, чтобы жизнь продолжалась...

Ни одна женщина в мире так грациозно не приседает и не встает с ковра, как это до сих пор делает туркменка. Когда-то с такой же легкостью и грацией она могла оседлать коня, энергично и

умело изготовить для него попону-чепрак, украсив ее и необыкновенной красоты рисунком, и изящными кисточками — непременным атрибутом этого конского одеяния. Ковер с пазырыкс-ких курганов Алтая, о котором мы уже упоминали, украшен изображением именно такого чепрака с кисточками!

Диву даешься, проникая в эту безбрежную историю любви — любви коня и человека, породившую целый мир благородства и красоты!..

Кто- то из древних заметил: они сидят на спине лошади больше, чем на поверхности земли. А это свидетельство оставил современник парфян: «Во всякое время они ездят верхом: на войне, в гостях, на конях они вершат государственные и частные дела, на них они путешествуют, встречаются, торгуют, совещаются».

«Всякий сын Аллаха — с малых лет на лошади», — удивлялись русские путешественники уже в XIX веке.

А эту характеристику мы найдем в Рухнама: «Как не быть отважным джигиту, который с малолетства не слезает с коня, наравне со взрослым владеет оружием и боевыми навыками, читает книги, слушает дестаны, чтит Родину как величайшую святыню!»

Оттачивая, шлифуя природные свойства своего скакуна, сделав его равноправным членом семьи и воином-собратом, в коне туркмены обрели столь необходимое нации скрепляющее звено в ее раздробленном социально-родовом устройстве. Поклоняясь коню всей силой своего единого духовного склада, видя в нем средство воссоздания единого жизненного уклада, они с помощью «небесного аргамака» развили в себе такие стойкие качества, как мужество, бесстрашие и патриотизм, которые овеяли их историю славой великодушного, гордого и непобедимого народа.


Овеянные славой

«Перед туркменом на коне никто не устоит».
Рухнама

Среди множества притч и легенд, придающих Рухнама особый колорит народного духа, есть и такая.

«...Крепнущее могущество Тогрул бека и Чагры бека вызывает беспокойство туркменского султана Махмута Газневи, правителя Запада и Востока, покорившего Индию. Чтобы получше узнать о делах туркмен-сельджуков, Махмут Газневи приглашает в гости одного из сельджукских ханов. К султану направляется Ысраил хан с десятью тысячью всадниками. Прознав об этом, султан посылает гонца с сообщением, что не нуждается в помощи, что его жест продиктован лишь гостеприимством. Ысраил является с тремястами всадниками. Султан по достоинству встречает его.

— Сколько же воинов вы сможете выставить, если нам в самом деле потребуется помощь? — спрашивает он у гостя. Ысраил достает из колчака одну стрелу.

— Направьте эту стрелу, и из Балкана прибудет тридцать тысяч воинов!

— А если понадобится больше?

— Тогда отправьте эту стрелу, и прибудет еще десять тысяч вооруженных всадников.

— Если же нам понадобится очень большое войско?

— Выпустите эту стрелу в Балканские горы, и прибудет сто тысяч воинов!

— Но если еще больше?

— Отправьте это в Туркменистан, и получите хоть пятьсот тысяч воинов! — Ысраил подал совсем другую стрелу».

Вслед за притчей следует авторский комментарий: «...Мое сердце разрывается от волнения. Сердар только одного туркменского племени в состоянии выставить полумиллионное войско. Каким же огромным должен быть народ, владеющий такой армией!..»

Добавим от себя: не просто армией, но армией, достигшей, по тем временам, совершенства военной выучки и дисциплины. Армией, самым грозным орудием которой был боевой туркменский конь.

Он уже многое повидал на своем веку, принеся не одну победу своему народу. Получивший боевое крещение в походах Великого Огуз хана, он победоносно вошел в историю всех последующих туркменских государств, выступавших под знаменами прародителя нации, — от великого Туркменогузского государства хунов до Газневид-ского государства туркмен. Наступала эпоха Великой империи сельджуков — ренессанса туркменской истории, начало которому положила одна из самых знаменитых битв в этой истории — Данданаканское сражение 1040 года. Формально считается, что туркмены пошли на туркмен, проявив тем самым жестокость по отношению к собственному народу. Но вот что пишет по этому поводу Сапармурат Туркменбаши: «Это поверхностный, субъективный взгляд, далекий от понимания сущности характера туркменского народа. По своей натуре туркмены миролюбивы, справедливы и великодушны. Они многое прощают, но если у власти оказывается бездумный и жестокий царь или султан, они охладевают к нему. Но не отрекаются, терпят тиранию до последнего. Когда же их терпению приходит конец, седлают коней. А перед туркменом на коне уже никто не устоит!»

Итак, конь-воин, конь-рыцарь, конь-победитель... При раскопках Новой Нисы — резиден-

ции парфянских царей — среди найденных фигурок лошадей оказался и конь рыцаря в легкой броне и со шлемом, на котором имелись клыки и ребристый выступ меж глаз и над лбом. Первые рыцари мира, как и само рыцарство, зародилось здесь, в Парфии, и уже потом распространилось по миру, унаследовав наряду с «железным» обликом коня и всадника принципы самоотверженности и благородства, на которых, собственно, базировалось само понятие рыцарства и рыцарских добродетелей.

А первым рыцарем был основатель Парфянского царства Арсак I. Туркмен по происхождению, он возглавил восстание местных племен против греко-македонского владычества в Средней Азии и, освободив предгорные районы Копетдага от греческих наместников, здесь, в области под названием Парфиена, и заложил ядро будущей державы. Античный автор сообщал: «Память его парфяне чтили так, что с тех пор все парфянские цари нарекались именем Арсака». Скорее, это было не имя, а прозвище, этимология которого берет начало в древнетурк-менском слове «ар», «эр» («мужчина», «мужественный»).

В Рухнама имя «божественного Арсака» займет свое достойное место наряду с именами легендарных туркменских полководцев Мухаммета Тог-рул бека, Давута Чагры батыра, Алп Арслана, Мя-лика ша, Солтана Санджара. Это они прославят великую империю Сельджуков, которая спустя тысячу лет после Парфии станет второй по значению мировой державой Востока, созданной туркменами, и в которой, как и в Парфии, расцветут искусства, знания, воинская наука.

«Начиная со времен Огуз хана и до средних веков, — говорится в Рухнама, — туркменская земля была средоточием науки, центром образования и воспитания. Цари и ханы Индии, Китая, Византии отправляли сюда своих детей для получения образования и освоения военного искусства. Воспитанная туркменскими атабегами молодежь отличалась образованностью, физическим здоровьем, предводительским даром».

Совершенствуясь из века в век, военная наука туркмен рождала не только великих полководцев, но и безымянных героев, тех героев, о которых в древних хрониках говорилось, что «они бушуют как буря и молния и не знают уступчивого боевого порядка».

В этой «неуступчивости» и заключалась основная тактика конного боя, которую туркмены, изобретя жесткое седло и стремена, применяли как в древние, так и в поздние времена. Еще Огуз хан, читаем в Рухнама, в своем завещании потомкам наставлял: «Отправляясь со своим войском в поход, знатные беки-полководцы храбростью и отвагой прославляют свои имена. Взывая к Всевышнему, уповая на его милость, они просят добра и побед. Им следует помнить, что, приближаясь к неприятелю, надо быть смиренным подобно новорожденному теленку, но, воюя, следует уподобляться готовому к охоте голодному соколу».

Китайский источник (209 г.до н.э.) не без изумления сообщал о военной технике хуннов: «Они искусно заманивают врага для того, чтобы окружить его. Поэтому, когда они видят противника, то устремляются за добычей, подобно тому как слетаются птицы, а когда попадают в трудное положение, то рассыпаются, как черепица, или рассеиваются, подобно облакам».

Плутарх писал о парфянах: «Парфянин, приученный с одинаковой легкостью наскакивать и обращаться вспять, рассыпает свои конные части, дабы можно было беспрепятственно поражать врага стрелами». Очевидцы той эпохи свидетель-

ствовали, что парфяне всегда, во всех своих операциях стремились охватить противника полукольцом и, рассыпаясь, издали осыпали его стрелами. «Часто создавалось впечатление, что парфяне не знают ни строя, ни дисциплины. Однако всадники легкой конницы в совершенстве владели рассыпным строем, искусно (измотав противника до предела) заманивали его в засаду и, моментально свернув свои подразделения, открывали место для выступления тяжелой конницы. Легковооруженные всадники иногда соскакивали с коней (как и туркмены в XIX веке) и бились врукопашную. Деморализовав противника, парфяне собирались в единый кулак, вводилась тяжелая конница. Проходила и психологическая обработка врага. Громкий рев литавр действовал удручающе. Вдобавок, все как по команде сбрасывали красные плащи (может быть, доны?) и представали в ослепительных блестящих латах».

Именно эту тактику использовали парфяне в знаменитой битве при Каррах (53 г. до н.э.), когда парфянская конница наголову разбила 90-тысячную римскую армию Марка Красса, жестоко подавившего до этого восстание Спартака.

Туркменская конница слыла лучшей в мире во все периоды туркменской истории, а туркменские кони приносили славу всем туркменским государствам и государям. Так, завоевав благодаря им пол-мира, сельджукские государи старались не ссориться со своими воинами, которые не любили подчиняться кому бы то ни было. Именно в эпоху сельджуков облетело мир это крылатое выражение: «Конь — вот сверхоружие номадов, клавшее к их ногам целые страны».

При первых Сельджукидах, свидетельствуют исторические источники, войско туркмен составляли родо-племенные ополчения. Каждое племя выставляло один тюмен (10 тысяч) всадников. Племя же кынык, из которого вышли Сельджу-киды, должно было выставлять четыре тюмена, то есть 40 тысяч человек. Во время правления Алп Арслана (1063-1072 гг.) и Мяликшаха (1072-1092 гг.) произошла реорганизация армии. Было создано сложное по структуре войско, которое состояло из: аскар — основное конное войско, куда входила и султанская гвардия хавасс, вспомогательное конное войско — джунд, к которому присоединялись отряды вассалов и членов правящей династии, пехота — мушат. Не потеряло свое значение и боевое ополчение туркмен. В военном мастерстве оно ни в чем не уступало постоянной армии. Туркменские всадники широко использовали тяжелое вооружение и боевые панцири.

По всей Передней Азии гремела слава туркменского правителя Сирии Hyp ад-Дина из динас-

тии Зенгидов. Его не раз звали на помощь тур-менские правители отдельных княжеств и городов. Активно выступал Hyp ад-Дин против крестовых походов. Когда в 1148 году франки (с которыми он часто сталкивался в сражениях) обратились к нему с просьбой прислать им для борьбы с германскими рыцарями отряд, он выделил лучших воинов.

Туркменские правители успешно противостояли походам рыцарей. Например, во время третьего Крестового похода лишь благодаря стремительной атаке туркменских всадников войска Ричарда I Английского отступили от Иерусалима.

Когда же над миром нависла туча орд Чингисхана, туркмен и здесь «пронес» историю на своем коне, не покорившись завоевателю и не дав ему пройти дальше в Египет. Монгольские варвары как огня страшились летучих конных отрядов туркмен, всячески стараясь привлечь их на свою сторону. Подлинный ужас наводило на них одно лишь имя туркменского царевича Джелал-ад-дина, который, возглавляя конницу, изматывал врагов до предела, умудряясь всякий раз уходить от опасности. Однажды, спасаясь, он вместе с конем прыгнул с высокого обрыва в реку и, переплыв ее, уже на другом берегу погрозил врагу своим мечом и скрылся. По преданию, пораженный Чингисхан воскликнул: «Вот таким у отца должен быть сын!»

Бесстрашию, самоотверженности туркменского воина-джигита в Рухнама посвящены целые страницы. Вот лишь одна из них: «После нашествия Чингисхана каждый туркменский род и каждое племя обосновывались в определенном месте, громя налетчиков. Если враг имел численное преимущество, на помощь призывали живущих по соседству. Бои длились неделю, самое большое — месяц. Война сразу же выявляла бесстрашных и трусов. Если ты струсил, то как собираешься жить в своем ауле, смотреть в глаза родителям, односельчанам, любимой девушке?.. Если ты попробуешь убежать в соседний аул, он тоже не примет тебя, потому что и там вначале выяснят: не вор ли ты, не пролил ли чью-то кровь, не струсил ли в бою?.. И так в любом селе! Так что от позора никуда не убежишь. А если и умрешь, тебя по-человечески и не похоронят! Вот почему туркмены в дни битвы обо всем на свете забывают. Трусость, измена для них равносильны предательству памяти предков. Именно поэтому туркменские парни проявляли в бою безоглядное бесстрашие, не боялись смерти — они попросту не думали о ней, за что их и называли безглазыми батырами».

Воссоздавая глубокий психологический портрет своего народа, портрет, помогающий выявить истинную суть туркмена, природу его чести, мужества и бесстрашия, Сапармурат Туркменбаши решительно опровергает расхожее мнение, сложившееся о туркменах в XIX веке как о «разбойниках с большой дороги», варварах, басмачах и пр. Войны, говорит он, были обычным делом на свободолюбивой туркменской земле, и защищали ее туркмены так, как подсказывал им голос предков и вековая выучка джигита.

Она не изменяла туркмену никогда — ни в дни побед, ни в дни поражений, ни на своей, ни на чужой земле, куда его звали на помощь, на подмогу, или где он оказывался по причинам, от него не зависящим. Именно по этим причинам оказалась туркменская конница на фронтах Первой мировой войны. Славу, что гремела о туркменских джигитах, запечатлела военная хроника тех лет.

«...В громадных папахах и халатах, стройные, смуглые, на стройных, нервных и сухих лоша-

дях, они всюду производят фурор и обращают на себя всеобщее внимание. Они держатся в неравном строю, действуют как «друзья», как соратники, равноправные, равносильные, признающие только свои заповедные конные и сабельные приемы. Когда садятся на коней, то забирают красивыми движениями под себя полы халатов и резким криком передового дают знать о движении. Не признают рыси — только галоп и карьер или мелкий шаг, ровный, в котором сидят как вкопанные в конские спины — ровно, стройно, красиво, заставляя всякого собой любоваться. Угадав противника, эти удивительные всадники, силу которых впервые почувствовали в Текинском и Мервском оазисах, пошли на его пехоту конным строем с таким изумительным бесстрашием, на которое только способны эти истинные поэты-воины»...

«...Кони распластались и идут, как вихрь, злые и сильные. Пригнулись всадники, и их черные, блестящие глаза зорко смотрят вперед, туда, где желанный рукопашный бой. А там виднеются лишь окопы, окаймленные ленточкой огня. Через несколько секунд степные скакуны донесли всадников до врага. Над окопами взвились черные кони и всадники с кривыми саблями. Три линии окопов, тысячи пехоты, пулеметный ружейный огонь. На всю эту силу обрушился полк степных богатырей в огромных бараньих папахах. Войска, видевшие лихой налет текинских джигитов, в восторге кричали «ура» и не могли оторваться от этой блестящей, захватывающей боевой картины. Армия неприятеля была совершенно разгромлена — в этом не было сомнения. Текинцев, много содействовавших этому важному делу, носили на руках.